Игорь Витренко: «Что такое хорошая пьеса? Это хорошая история, которая хорошо рассказана»

Интервью с драматургом и сценаристом Игорем Витренко, мастером курса «Основы драматургии: пишем пьесу».

— В детстве. Одно другому не мешает. Я в детстве писал и стишки всякие там, миниатюры какие-то дурацкие юмористические. Издавал газету для своей семьи и журнал. Так что я пишу с детства. Другой момент, что были какие-то большие перерывы. Был период, когда я не писал ничего прозаического, драматургического, писал только стихи. Но писал я практически всю жизнь. Просто с большей или меньшей интенсивностью. Вот с 2013 года пишу с максимальной интенсивностью.

— Я помню свои первые сценки, недавно их нашел, это, конечно, стыд безумный, но мне и было там лет 10-11, наверное. Пьесу, если прямо вот пьесу-пьесу, я написал, наверное, на первом курсе своего первого вуза. Ну, такая совершенно идиотичная, абсурдистская вещь про то, как сидит в непонятном пространстве девушка с двумя близнецами и кем-то еще, и они просто обсуждают какую-то пургу. То есть это не пьеса, по большому счету, только по форме пьеса, но по сути нет. Ну и в итоге, конечно, заканчивается тем, что все это какая-то больная фантазии девушки.

— Да, не все, но многие.

— Есть много вещей, которые делать не стоит, про это у нас как раз есть открытая лекция Ани Гейжан. Но мне кажется, что если текст работает, если он работает на сцене, то совершенно не принципиально, каким образом он написан.

— Это всегда индивидуальный момент. Есть люди, которые про какую-то пьесу скажут, что это чушь полная, а я скажу, что это замечательно. А может быть наоборот. При этом моя экспертность и экспертность этих людей, она плюс-минус одинаковая.

То есть все индивидуально. Есть, например, пьесы, которые ставят, и это вызывает у меня недоумение. Есть пьесы, которые не ставят, и я не понимаю, почему так. То есть это очень-очень сложная вещь. Поэтому, когда я работаю как редактор, я все-таки стараюсь понять, что хочет человек, а потом стараюсь помочь ему это хотение реализовать.

— Совершенно однозначно, потому что для меня очень важен голос человека. Потому что, конечно, я могу сказать, вот тут нужно сделать так и так. Но зачем? Зачем мне показывать свои умения? Когда человек пришел учиться, ему нужно развивать свои собственные умения.

— В ней должна быть история, очень внятная, которую можно пересказать. В ней должен быть хороший язык, в ней должна быть мысль. Она не обязательно должна быть мегаоригинальной, потому что я вообще не понимаю, как можно мегаоригинальную мысль сегодня высказать. В пьесе должны быть понятные характеры. Или непонятные, но все равно характеры. То есть должны быть персонажи, за которыми интересно следить. То есть я после такой пьесы должен получить эстетическое и интеллектуальное удовольствие. Эстетическое удовольствие мне приносит язык, сюжет. Интеллектуальное удовольствие приносит мысль, а иногда и сюжет — то, как он выстроен.

— Кажется, сказано уже все, конечно, но при этом может быть какой-то неожиданный ракурс того, что уже сказано. То есть человек выходит из театра и что-то чувствует, о чем-то думает. Скорее всего, это подтверждение той мысли, которая у него уже была. Или не подтверждение, а спор с той мыслью, которая была, что, по большому счету, одно и то же. Было бы круто, конечно, если бы появилась какая-то пьеса, которая именно в интеллектуальном плане поразит. Но я что-то за последнее время такого не припомню. Может, я просто мало читаю. Да, есть вещи очень сильные, которые эмоционально меня затрагивают, заставляют думать, и в итоге это приводит меня к каким-то мыслям. Да, такое бывает.

— Мне очень понравилась пьеса Анастасии Зуевой «Пожар». Очень понравилась пьеса Ляли Петуховой «Рита едет на Татев».

И вот я был в Питере, площадка «Узел», спектакль «Гипнотеатр Бранко Душича». Я не могу сказать, что он мне понравился, но он как раз вызвал какие-то внутренние размышления. О нем думал несколько дней. Это не мой театр вообще, это интеллектуальный театр, который я не очень люблю. Я люблю эмоциональный театр, я люблю, когда есть и эмоции, и мысль.

А тут как раз вот мысль-мысль-мысль, хотя эмоции у меня он тоже вызвал. И у других зрителей — тоже. Кто-то вставал, выходил, например. Ну и замечательно. Но направлен этот спектакль как будто на голову прежде всего.

— Это ничего не значит вообще. Кто-то из великих русских режиссеров, если мне не изменяет память, Мейерхольд или Станиславский говорил, я не помню точно, но кто-то из плеяды начала 20 века. Он говорил, что действительно классный спектакль, это не тот, про который все говорят, что он отличный, это тот, про который половина говорит, что он классный, а половина говорит, что он дрянь. Тогда это действительно означает, что спектакль удался. Поэтому, если человек выходит из зала, это не значит ничего.

— Мне кажется, неприемлема пошлость. И я сейчас говорю не про межполовые истории, а про способ восприятия жизни, когда есть ощущение какого-то сального потирания ладошек.

И мертвечина неприемлема. Есть хорошая фраза, что следование традициям — это передача огня из рук в руки, а не поклонение пеплу. Для меня поклонение пеплу и есть мертвечина, некрофилия. Вот для меня это неприемлемо.

— После первой пьесы я себя начал называть драматургом. Я вообще не вижу никакой проблемы. Я вообще не считаю, что драматург и писатель — это какие-то разные вещи. Писатель — это тот, кто пишет текст. Я себя считаю писателем. Я так и говорю, я писатель. Ну вот когда меня спрашивают, например, звонят из банка: «Вы ИП, а какой у вас вид деятельности?» Я не говорю, что я драматург, говорю, что писатель. Для простоты общения. И я себя реально считаю писателем. Писатель — это тот, кто пишет. Я пишу. Я писатель, конечно.

— Не знаю, вообще нет. Кто пишет, тот писатель. Если я пишу, значит, я писатель. Я писатель с шести лет. Просто есть хорошие писатели, есть плохие. Но все они писатели. Я очень просто к этому отношусь.

— Из головы, откуда еще? Хожу по улицам, или не хожу по улицам, или болтаю с кем-то. По-разному бывает. Из новостей, может. Я вот сегодня послушал подкаст про фарсовый театр начала ХХ века, «Невский фарс». Совершенно потрясающая история. Прямо вот сериал можно делать. Я отправил этот подкаст в себе в папочку идей.

Или я иду по улице, и вижу мужчину. Знаете, нищие такие, подходят к машинам и говорят: «подайте, помогите, чем можете». Я думаю: так, а если, например, в машине сидит человек, а к нему подходит вот такой его одноклассник. Интересное начало. Начинаю думать, как  это можно развернуть. В итоге написал пьесу. Причем  в ней нет никаких нищих вообще, и этой ситуации нет, там девушка работает барменом, и в этот бар приходит учительница, которая просто ей жизнь в школе уничтожала.

А началось все с того, что я увидел, как человек подошел к машине и спросил. Вот так. Ну, какая-то бетономешалка в голове работает. Всегда так было.

— С кем-то да, с кем-то нет. Большую часть своих героев я все-таки люблю. Очень многие написаны с меня, с моих знакомых.

Я вот сейчас читаю книгу Семена Злотникова, книга по драматургии, очень хорошая. И он говорит:
«Я просто подумал, зачем мне описывать вот этот мир, он уже описан. Я буду описывать тот мир, который у меня внутри. Поэтому каждый персонаж, который есть, это я. Я был проституткой, я был насильником, я был героем, я был подлецом, я был всеми. Я пишу про себя. И это тоже путь. Я могу отталкиваться от конкретных людей, я могу отталкиваться от каких-то выдуманных».

Резко отрицательных героев, мне кажется, у меня очень мало. Поэтому я с огромным интересом отношусь к людям, абсолютно любым. Поэтому я с огромным удовольствием с ними общаюсь. Я бы общался со своими героями, с большей их частью.

— Прямо так нет. Есть просто какие-то больше с меня написанные. Есть какие-то, которые очень сильно с меня написаны. Но глобально нет, конечно. Про самого себя нет. Я автофикшном не занимаюсь. Может быть, пока. Может, потом напишу. У Алексея Житковского есть прекрасная пьеса «Дверь». Автофикшн. Замечательный.

— В структуре проза более свободная, сценаристика более жесткая. Там другие расклады, в том числе финансовые, там нужно сделать так, чтобы был успех 100%. Там меньше простора для эксперимента.

То есть он существует, безусловно, просто в театральной драматургии его больше.

Плюс сценарий, как правило, за редчайшим исключением, снимается один раз. Исключения есть, но это редчайший случай.

С пьесами же такая ситуация, что они пишутся для того, чтобы их можно было поставить множество раз. Прекрасный автор Михаил Дурненков, замечательный драматург, как-то раз привел пример, который мне очень нравится.

В «Чайке» Чехова Константин Треплев — это хороший автор или плохой автор? Может быть и то и другое. И это вопрос трактовки режиссера.

Поэтому в театральном тексте закладывается пространство для трактовки. В сценарном его чуть меньше, потому что сценарий пишется для какой-то совершенно конкретной работы.

И вот еще одно. В прозе можно написать про то, как мышка пробежала, как человек что-то подумал. Есть возможность рассказать о большем. В драматургии мы все-таки рассказываем про то, что человек может увидеть и услышать. То есть чужие мысли мы не увидим, например.

Та же самая мышка пробежавшая — в кино и книге это может быть какой-то интересный штрих.

А если мы в театре хотим показать, как мышка пробегает по этой комнате или по этой пустыне, которую мы сейчас видим на сцене, это должно быть что-то действительно очень важное.

— Рассказывать истории. Это главное. Мне кажется, это самое важное. Но, опять же, есть пьесы, в которых истории нету. Это просто не тот тип драматургии, который я люблю и который мне интересен, но такие пьесы есть.

Потому что что такое вообще хорошая пьеса, хороший сценарий? Это хорошие истории, которые хорошо рассказаны. Если человек может рассказать историю и если он плохо пишет, то, мне кажется, у него больше шансов, чем у человека, который хорошо пишет, но не умеет хорошо рассказать историю. Но лучше все же и писать учиться.

— Участвовать в конкурсах. Конкурсы, слава богу, есть. Участвовать в конкурсах со своими текстами, со своими выстраданными, с любовью сделанными пьесами, и обращать на себя внимание театров и режиссеров. И тогда, возможно, будут постановки и заказы.

Например, я сейчас пишу за этот год третью пьесу, и все они заказные. И, кажется, будет потом четвертая, тоже заказная, и потом вроде пятая — тоже заказная. И все потому, что сначала были конкурсы. Потом начались постановки моих пьес.

— У меня есть три маячка в драматургии. Это Чехов, Теннесси Уильямс и Аарон Соркин. Аарон Соркин очень хороший сценарист. Я не читал ни одного его сценария, но я видел фильмы по его сценариям. Это блеск просто, даже в переводе. Я не знаю других языков, кроме русского, и поэтому оригинал оценивать не могу. Но это и в переводе блестяще, это стиль.

Ну, Чехова, слава богу, я могу читать в оригинале. «Чайка», «Вишневый сад», «Три сестры», «Дядя Ваня», особенно первые три, это просто потрясающе.

Если брать современных авторов, то их много. Например, Нил Лабут, Маша Малухина, Саша Тюжин, Ярослава Пулинович. Опять же, не весь корпус их текстов, но многие из них.