Чему нас учат животные?
О зверях и людях в литературе

Почему мы приписываем животным человеческие чувства? Как превратить собственного питомца в литературного героя? И обязательно ли спасать котика, чтобы понравиться читателю?

На открытой встрече БЭНД Григорий Служитель, Катя Тюхай, Екатерина Ландер, Елена Нещерет и Катя Крылова поговорили о животных в литературе, их характерах, повадках и о том, чему мы можем у них научиться.

Встреча прошла в рамках совместной акции БЭНД с благотворительным фондом «РЭЙ» «Историй про животных должно быть больше». С 26 октября по 16 ноября 2026 года 10% от стоимости каждого приобретенного курса «Современный рассказ» направляется на помощь животным.

Собрали главные мысли из разговора.

— Почему мы приписываем животным человеческие чувства?

Катя Тюхай:

Есть такое понятие, как проекция. Мы проецируем какие-то свои чувства, подавленные либо не очень, на тех, в кого мы их можем поместить. То же самое с животными, особенно если человек живет достаточно одиноко. Очень легко и удобно поместить свои мысли, чувства в животное, потому что оно с тобой много времени проводит.

И мне кажется, в литературе это все еще умножается на десять, потому что литература — это квинтэссенция жизни. Во многих случаях ты сжимаешь какие-то события, радикализируешь их, даешь драмы.

Елена Нещерет:

Отчасти мы просто переносим свои эмоции на животных из-за того, что у нас работают зеркальные нейроны, которые отвечают за распознавание поведения другого, и да, этот механизм не только на людях работает: мы смотрим на морды животных примерно как на человеческие лица, и нам даже кажется, что мы там что-то знакомое видим.

Коллеги из издательства «Городец» однажды нашли итальянскую художницу Лауру Беллини, которая решила себе усложнить задачу: она сделала «тихую» книгу про стрекозу. Там иллюстрации очень эмоциональны, но работает не мимика, которой у насекомого вообще быть не может, а положение тела персонажа и динамика всей картинки. Лаура рассказывала, что специально взяла персонажа без мимики, — чтобы избежать соблазна увести все чувства в гримаски на рожицах каких-нибудь медвежат.

Екатерина Ландер:

Я всю жизнь живу с собаками. У моей семьи всегда есть от трех до пяти собак домашних, залюбленных, совершенно избалованных. Я вот точно знаю, что если эти морды обиделись, они обиделись, и по ним это максимально видно.

Насчет каких-то чувств вроде экзистенциального кризиса у собаки — не знаю, но вот в плане проявления эмоций они, мне кажется, за период жизни с человеком тоже эволюционировали и научились свои состояния выражать доступным нам образом.

Я думаю, что мы приспособились к ним и что-то действительно проецируем, но и они тоже учились в ответку нам доносить, что они от нас хотят и как они к нам относятся.

Катя Крылова:

Когда мы говорим о создании образа животного, мы опираемся на такой метод, который называется информированное воображение. И оно информируется с двух сторон.

С одной стороны, это научные исследования. А с другой стороны, это наше наблюдение за животными, с которыми мы живем, которых встречаем. Когда мы изучаем исследования, мы изучаем животных как вид. Параллельно мы можем наблюдать за конкретными животными, то есть за животными-индивидуальностями, которые тоже различаются в пределах вида.

Из этих источников мы получаем информацию, которая позволяет нам приблизиться к более-менее адекватному описанию животного, — хотя мы и не способны составить исчерпывающее представление о других видах, мы можем приблизиться к пониманию их потребностей и опыта восприятия мира.

— Чем животное-персонаж отличается от человека и как его написать?

Елена Нещерет:

Чем персонажи-животные отличаются от персонажей-людей? Во-первых, часто никак. Во-вторых, тут надо определить жанр, потому что есть сказка, и там есть зооморфный волшебный помощник. Это одна история. А есть натуралистический роман. Это совершенно другая история, другие методы.

Эрнест Сетон-Томпсон так писал: брал приключение животного в живой природе — рассказ от лица животного, но при этом животному не приписывались человеческие мысли, оно проявляло себя в событиях книги.

Екатерина Ландер:

Я выросла на рассказах Сетона-Томпсона. В этих историях животные вообще не показаны как существа, приближенные по поведению к человеку. Мы не видим, не слышим их мыслей, не понимаем, не оцениваем их реакции.

Однако это не мешает нам, как существам чувствующим, существам эмпатичным, жалеть, когда теряются волчата, погибают, когда мы видим охоту.

Не могу сказать, что отличие героя-человека от героя-животного в плане читательского восприятия есть какое-то существенное. Восхищение, сожаление, жалость, понимание — все это мы подключаем к герою совершенно легко.

Катя Тюхай:

Есть еще более глубокий слой работы с таким animal gaze, будем его называть, животным взглядом. Обычно, когда истории пишут люди, все равно есть перекос в сторону антропоцентричности.

У меня, например, животные никогда не появляются просто так, они всегда символ. В одном месте у меня кот — это символ заброшенности и бесприютности. Хотя кот имеет дом, но при этом сам дом кажется уже практически заброшенным, и пушистый хулиганистый кот на контрасте помогает отразить эти нюансы.

Или, например, я использовала образ собаки в своем романе «Девочка со спичками». У меня там собака без одной лапы. У нее при этом достаточно бойкий характер. Она себя в обиду не даст, совершенно не чувствует себя от этого какой-то неправильной и неполноценной.

Через собаку достаточно четко показан своенравный характер главной героини, которая тоже имеет некоторые физические повреждения. Пока главный герой не знает об этих повреждениях, я работаю через собаку и таким образом приближаю его к сюжетному повороту, который раскрывается только в середине книги.

Григорий Служитель:

Я изначально писал не про животных. Я писал про Москву. Мой дебютный роман — не кошачий, он городской. Изначально у меня были люди — главные герои. Но я оставил работу до тех пор, пока не выдумал центрального персонажа.

Мне нужен был персонаж, который будет экзистенциальным гидом по современной Москве. И вот этот взгляд на горизонте, на уровне кошачьей холки, не выше, не ниже, он мне показался идеальным.
Мне неинтересно было бы писать исключительно про животное, делать что-то зоологическое. Это такой кентавр с нарушенными пропорциями. Это, конечно же, и человек тоже, но и животное с его абсурдом, с его логикой, с его повадками, с его мировоззрением.

Катя Крылова:

Антропоморфизм бывает разный: критический и конвенциональный. Важно, для чего мы его используем: если мы наделяем животных человеческими эмоциями и голосами, чтобы привлечь внимание к их проблемам и, возможно, сделать их жизнь легче, использование антропоморфизма оправдано.

Если мы делаем это, чтобы развлечь читателя, то с точки зрения современной этики животных — это тот вид антропоморфизма, который сливается с антропоцентризмом, то есть представлением о том, что другие виды существуют для удовлетворения потребностей людей.

— Как превратить реального питомца в литературного героя?

Екатерина Ландер:

Многие знают меня как автора фэнтези, но немногие знают меня как человека, начинавшего свою литературную карьеру с рассказов о животных.

Свой первый гонорар я получила за рассказ, где главным героем был мой пес, который только-только у меня появился. Я описала его историю от первого лица: как он сначала потерял дом, потом обрел и адаптировался в нашей семье.

Мне было 14 лет, я была фанатом журнала «Мой друг собака» и отправила рассказ на конкурс. Рассказ не только вышел в журнале, но и потом первое место занял. И я получила свой первый гонорар сухим кормом, разными консервами собачьими, всякими прикольными ништяками для своей собаки.

Мне кажется, разница между прототипом и реальным животным зависит еще от объема произведения и от целей, которые мы преследуем. Понятно, что где-то нам захочется повернуть сюжет не в ту сторону, как, мы предполагаем, поступило бы наше животное. Но я как автор прекрасно знаю, что и люди-персонажи себя ведут не так, как хочется мне, и из-за них переписываешь полсюжета.

Григорий Служитель:

В моем случае сам кот не имел никакого прототипа. А вот некоторые собаки — имели. У меня там есть такой Пти Брабансон, он как раз имел прототип.

Самое удивительное, что люди, которые имели в людском воплощении прототип, себя не узнавали. А вот у меня один приятель узнал себя в собаке.

Это одна из самых интересных писательских привилегий: позаимствовать у своих знакомых или же литературы, живописи кого угодно — или вообще выдуманных персонажей. Позаимствовать и что-то из этого создать.

Катя Тюхай:

У меня в романе есть собака без одной ноги. В реальности прототип этой собаки был абсолютно здоров. Это была огромная черная пушистая собака, Черныш, она жила у моей прабабушки в деревянном доме.

Эта собака как-то врезалась мне в память. В глубоком детстве у нас выстроилась связь, мы друг друга понимали вообще без слов.
И она абсолютно случайно, спустя много-много лет, лет тридцать, просочилась в мою книжку. Только тогда, когда я написала, я поняла, что на самом деле это та самая собака.

В мире романа у нее были свои проблемы, своя арка. И это на самом деле символ того, что героиня боится привязываться к местам, к людям. Она постоянно переезжает, меняет квартиры и боится даже этой собаке дать кличку.

Елена Нещерет:

Поскольку животные в реальном мире и в реалистических сеттингах — принципиально не говорящие существа, описывать их прямо сложно. Потому что мы, кроме всяких эмоций, перегружаем на них то, что не может быть высказано словами.

Часто наше наблюдение за животными включает в себя чистый восторг от эстетики жеста, от какой-то повадки.

Это все требует гигантской наблюдательности и дикой неподъемной самодисциплины. Если ты начинаешь наблюдать за животным, ты взваливаешь на себя каторжную работу по четкому отображению эстетики жеста, невербальной эмоции.

— Может ли у животного быть арка героя и чему животные нас учат?

Екатерина Ландер:

В жизни действительно у животного вполне себе есть арка.
Говорю это как человек, который на протяжении лет шести приручал абсолютно нелюбимое другими людьми, абсолютно не умеющее контактировать с человеком животное. И та собака, какой он был тогда, и собака, какая он сейчас, — это абсолютно разные звери.

Арка этого героя — от замкнутого, бросающегося на людей животного до постельной подушечной булочки, которую можно тискать, мять, но тоже до пределов разума.

В плане арки героя я не буду ничего говорить нового, потому что все как в жизни: мы меняемся, меняются животные, все от любви, на самом деле, расцветают.

И мне кажется, животные учат нас эмпатии и достаточно банальной истине, что если ты приручил, то, будь добр, отвечай.

Елена Нещерет:

Я бы переформулировала вопрос: чему бы мы могли научиться у животных? Как-то животные не нанимались нас учить. Давайте оставим животных в покое. Мы привыкли воспринимать животных как функцию, как символ, как еду или как источник бесплатной эмоциональной поддержки, а понять их пытаемся крайне редко, и даже когда пытаемся, выходит, что они будто бы нам что-то должны, мы втягиваем их в иерархические отношения.

Григорий Служитель:

То, что они такие зависимые, слабые, то, что в целом они все живут в городе, уже говорит о том, что они были выброшены из дома и они ни в чем не виноваты.

Если чему-то животные нас учат, то, наверное, это делает нас больше людьми, чем мы есть. Они учат нас быть людьми.

Для меня это момент принципиальный, потому что я не понимаю, как человек может быть жестоким по отношению к животным.

Они учат эмпатии, в конце концов. Так оно и есть. Сами того, правда, не зная.

Катя Крылова:

Они могут многому нас научить, и для меня три главных момента — это то, что они показывают пример жизни, от которой получают удовольствие, это удовольствие — их приоритет. Также они учат нас заботиться о себе, потому что кот никогда не займется чем-то другим, пока, например, не помоет себя как следует после того, как сходил в туалет или испачкался другим образом.

Кошки учат нас заботиться о своем теле, наслаждаться миром, то есть ценить простые удовольствия, когда, например, вы греетесь на солнышке или в жару пьете холодную воду. Мы часто забываем, что это важно, в связи с тем, какой образ жизни мы ведем. А еще они учат нас чувству меры.

Катя Тюхай:

Животные, например, нас учат тому, что люди, которые плохо относятся к животным, они и к людям, к детям потом тоже будут плохо относиться.

У меня был случай с одним из моих бывших парней. Я нашла глубоким вечером маленького котенка и попросила его приютить нас до утра, чтобы потом отвезти котенка к ветеринару.

Он сначала сказал: «Ну ладно, приноси». А потом через полчаса, когда котенок еле-еле пищал и это страшно его раздражало, просто сказал: «Идите-ка вы отсюда, куда хотите».

Это было уже ночью, когда метро было закрыто. И мне стало все понятно. Я практически сразу после этого рассталась с этим человеком.

Животные меня очень многому учат. Они учат меня доверять инстинктам, интуиции, телу. Они учат меня доверию в общем смысле, потому что нет никого более беззащитного, чем животное в мире людей, в мире победивших людей.

— «Спасти котика» — хороший сценарный прием или манипуляция?

Катя Тюхай:

Честно, именно так я к этому и отношусь — как к манипуляции. Это просто такая махровая, мне кажется, манипуляция.

Я уже попробовала вывернуть наизнанку этот метод, специально поставив героя в ситуацию, когда он вроде бы и хотел спасти котика, но ситуация в романе такая, что на контрасте от того, что он вроде проявил какую-то доброту к животному, нам еще четче понятно, что он плохой человек.

И котик ему не помогает, вот этот мифический, фигуральный котик, а наоборот, еще больше его закапывает в глазах читателей.

Григорий Служитель:

В моем случае, конечно, никакой манипуляции близко не было.
По тем правилам, которые я хотел выстроить, все живые существа и, кстати, неживые иногда тоже, существуют одинаково, по одинаковым правилам живут, и разница между ними довольно условна.

Поэтому как с людьми происходит страшное, так и с котами происходит страшное. Точно такое же страшное происходит и с собаками.

Я не пытался использовать этот аттракцион для того, чтобы разжалобить кого-то или довести до слез.

Мне кажется, в целом это не очень круто — использовать такие способы породниться с читателем, коленкой на слезные железы. Хорошо, когда все это сделано более изобретательно.

Мне кот нужен был именно как посредник определенный, гид, что ли. Но не как несчастное маленькое создание. Потому что мы все несчастные маленькие создания.

— Какие штампы в изображении животных стоит переосмыслить?

Катя Тюхай:

Есть популярный прием, когда у героя есть говорящий кот-компаньон, и этот троп настолько популярен, что хочется спросить: ребята, а что при использовании этого приема вы ему даете своего, личного?

Почему именно такой у меня кот-компаньон? А что именно он для меня значит? Он мне помогает или, наоборот, мешает? Или он мои какие-то теневые части подсвечивает, которых я сам не вижу и боюсь в этом себе признаться?

Или, например, такой компаньон, условно говоря, выполняет роль шута при короле, который имеет право говорить главному герою всю правду в лицо, даже если эта правда неприятная.

Это очень удобный способ. Он давно уже исследован в литературе, и хочется либо с этим поиграть, что-то с этим новое сделать. Но не оставлять просто так.

Григорий Служитель:

Мне кажется, дело не в герое как таковом, а в наличии подкладки, подложки. Что, собственно, за этим стоит?

Одно дело, что ты используешь багаж, который до тебя существовал, от собственной невозможности выразить мысль иначе. А другое дело, что ты берешь определенный ход, пускай, может быть, и не ты его придумал, не супероригинальный, но потому, что он органичен для твоего замысла.

Клишированность и штампы происходят от недостатка человеческой воли, от плохого понимания, собственно, о чем идет речь.

Голос возникает, мне кажется, как раз в тот момент, когда это органично для тебя самого.

Катя Крылова:

Хотела обратить внимание всех на роман Линор Горалик «Все, способные дышать дыхание». Он довольно много говорит о настоящей жизни животных, но у всего этого фантастический движок.

Сюжет развивается вокруг катастрофы, в результате которой животные начинают говорить на человеческом языке, но при этом все еще думают как животные.

Это все нам показывает, как животные чувствуют себя в человеческом мире и что очень многие из них — заложники людей.

Самый душераздирающий эпизод — это освобождение лабораторных животных. Они кричат от страха, потому что привыкли бояться людей.

Как только у животных появляется человеческий голос, даже несмотря на то, что они все еще думают как животные, они сразу попадают в поле этического суждения.

— Каких историй о животных нам сегодня не хватает?

Катя Крылова:

Мне кажется, что healing-драмы как раз хватает. Можно посмотреть на японскую литературу о котиках, таких романов множество. Один из недавних так и называется: «Мы выписываем вам кота» (автор — японский писатель Сё Исида). Это абсолютная инструментализация кошек как средства от стресса и горя.

А чего не хватает? Наверное, нам не хватает романов о тех животных, которые недостаточно представлены, и об их проблемах. О том, что они на самом деле могут быть не менее прекрасными компаньонами людям.

Например, о голубях. До сих пор есть люди, которые боятся голубей как огня. Поэтому голуби — это городской демон номер один.
Нам не хватает романов о животных, которые живут рядом с человеком и в связи с этим сталкиваются с множеством проблем.

Катя Тюхай:

Когда ты сказала, что голуби — это городские демоны номер один, я поймала себя на мысли, что даже ко мне в роман затесался такой голубь.

У меня роман частично во сне происходит. Сон, в котором находится героиня, — это герметичное пространство, и он потихоньку начинает разрушаться.

И в момент практически полного разложения этого сна на карниз окна, в которое смотрит героиня, прилетает голубь без глаз. И она видит это. Эта хтонь, мне кажется, богатый образ. Из него можно много чего накрутить.